Главная
  Новости
  Интервью, эссе, воспоминания
  Каменная летопись войны
  Участники проекта
  Наши ветераны
  Ссылки
  Памятка участника
  О проекте
  О нас
Интервью, эссе, воспоминания (2010 год) > Университеты > Интервью с Жумашевой Ляйлой Аллабердиевной

Жумашева  Ляйля Аллабердиевна. Сейчас живет в Астрахани.

Начало войны.

У меня есть фотография, сделанная в первый день войны, мама моя подписала ее. Мы собирались на дачу и поехали фотографироваться, мне купили новое платье. Обратно ехали и не могли понять - у репродукторов толпы народу стоят, что-то случилось. А когда вошли во двор, там уже забирали военнообязанных мужчин в армию. В 12 часов по московскому времени объявили, и уже началась мобилизация первого призыва. Еще до 8 сентября стало очень тревожно, время от времени объявлялись учебные тревоги, стало хуже с продуктами. Я уже ходила в очередь за хлебом, мне было 6 лет в сорок первом году. Первая дикая бомбежка была 8 сентября в 16:55, бомбили, в основном, зажигательными бомбами. У нас обошли все квартиры, всех взрослых и подростков заставили выйти во двор к сараям, на чердак, на крышу. Песок уже к этому времени заготовили в ящиках, воду. Вода, конечно, не нужна была, потому что в воде эти бомбы шипели и не гасли. У нас на чердаке были перегородки, у каждого свой маленький чердачок, так в июне-июле все эти перегородки сломали, для пожарной безопасности. А во дворе были сараи дровяные, и все сараи надо было сломать и в подвал снести дрова, если у кого там дрова были. Тогда уже начали готовить бомбоубежища. То есть еще до полного закрытия блокады шла очень хорошая организация обороны, установили дежурства, потому что самолеты первое время сбрасывали листовки,  и лазутчики были в Ленинграде. У меня очень много впечатлений от начала блокады, я, наверное, умирать буду - не  забуду всего этого ужаса, отпечаталось в памяти все это - как снег на голову, говорят, а тут - бомбы на голову. Буквально в течение недель двух или месяца через город шли беженцы, на это было страшно смотреть. Ехали подводы, нагруженные скарбом, сидели дети, женщины держались за телеги. Они проходили очень быстро куда-то на восток, их сопровождали солдаты, но редко, не то, чтоб они шли под конвоем. Мы, подростки, стояли у ворот и смотрели, любопытно было, жалко их и страшно.

- Доводилось ли вам участвовать в строительстве укреплений вокруг города?

- Нет, это только для более старшего возраста. Нас выгоняли на дежурство у ворот, зажигалки мы сбрасывали с крыши.

Самое страшное началось после 8 сентября, потому что пожаров было очень много.
Сразу снизили паек, потому что это были главные склады, прямо девятого или десятого, а с двенадцатого уже рабочие получали 300 грамм, дети - 300 грамм, а иждивенцы  - 250 грамм, это было второе снижение, карточки только-только выдали. Потом страшная бомбежка была первыми фугасными бомбами. На дом обвалился, а у нас, в нашем районе, трехэтажный дом обвалился до основания, только одна стена осталась стоять, оклеенная обоями, в углу стоит стол и какая-то мебель.

Уже тогда, в сентябре, начался голод. Жить было страшно. Моя мама была грамотная женщина, и она поняла, что голодно, семья большая, и вот что мы делали. Утром оставляли детей одних, и мы брали наволочки, шли за ворота, там были поля капустные. Капуста уже была убрана, и мы ходили, собирали оставшиеся листья и кочерыжки. Холодно было очень в начале октября, и мы ходили туда, пока снегом не занесло по колено. Где-то мама достала бочку, и мы все эти листья, ботва попадалась свекольная, складывали и делали такую хряпу, эта хряпа нас спасла.

Третье снижение пайка было в ноябре: рабочим - 250 грамм, детям, служащим, иждивенцам - 125 грамм, и так было до открытия Дороги жизни, до февраля. Сразу тогда прибавили хлеба: до 400 грамм - рабочим, 300 грамм - детям и иждивенцам - 250 грамм. Потом рабочие стали по 500 грамм получать, служащие - по 400, дети и иждивенцы - по 300, это уже 11 февраля. Стали эвакуировать тогда, предложили матери моей, чтоб нас тоже вывезти, не хотели в городе оставлять детей, потому что понимали, что война еще продлится. Маме была повестка официальная: собирать вещи на три дня дороги, не больше. Подъезжали машины и забирали, Воробьевы тогда уехали. В этот день мы сидим на узлах, рюкзачок у меня из наволочки, младший брат только пошел, она на руках, сидим на кухне,  и мама вдруг говорит: «Ляйля, раздевайся, раздевай ребят, никуда мы не поедем». Пришла машина, какой-то человек в полувоенной форме стал ругаться: мол, как это так, вы детей загубите. А она ему: «Я детей загублю в дороге!» И правильно сделала, я считаю. Она бы растеряла нас всех, двое на руках, а я что?

- Расскажите, пожалуйста, о настроениях в городе, велась ли культурная жизнь.

- Про концерт Шостаковича знаю, в 43 году. Тогда немцы перешли на массированные артобстрелы, с осени еще, немцы чувствовали, что проигрывают, ну это мы так думали, конечно. Мы жили голодно, и после войны еще был голод, и дистрофию лечили, и  карточки, все такое. Народ держался очень хорошо, сейчас люди стали завистливые, не дружные, у нас такого не было. И делились - сам голодный, а кусочек отдашь. Я помню, иду я с хлебом с работы, навстречу человек - не узнать, женщина или мужчина, одевались так, чтоб тепло было. Она смотрит на меня, я кусок ей и отдала. Не потому, что я такая хорошая, все так себя вели, в основном. Были, конечно, воры и прочее. В магазин, например, ходить было смертельно опасно, могли напасть и отнять карточки. Один раз дочка нашего управхоза пошла - и дочка пропала, и карточки. Все. Ее видали в магазине, что она с продуктами вышла, а куда она дальше делась - никто не знает. По квартирам шарили, но что там было брать? Еды нет ни у кого, что поценнее - меняли на хлеб. Мы еще почему выжили? Мама все, что у нее было: драгоценности, платья - все сменяла на хлеб.

- Расскажите, пожалуйста, насколько вы были информированы о ходе боевых действий?

- Передавали постоянно. Только приемники у всех отобрали, у кого что было - радиолы, все отобрали. У нас на кухне тарелка была, радио. Не всегда она работала, а только когда что-то надо было передать, и на улицах были репродукторы. На Сенной был большой репродуктор, например, и, в основном, на углах они висели, угол Невского и Садовой, у Публичной библиотеки. Все верили в нашу победу, все для победы и для войны делалось.

Осенью 43 года, в ноябре-декабре, меня вызвали в отдел кадров и сказали, что посылают на передовую с агитбригадой. Бригада наша была из 4-х человек - парторг и три комсомолки, две девушки по 18 лет приблизительно, они уже мастера были у нас, а мне тогда было 8, и отправили нас на передний край для поддержания боевого духа солдат, в береговую артиллерию, и рядом еще зенитная часть была. Привезли нас на грузовике под тентом, распределили, кого куда, и мы друг друга не видали. Сказали сначала, что на три дня, а прожили мы там то ли 8, то ли 9 дней, я одна осталась там, жила в землянке. Первую ночь в командирской землянке, а после уже девушки-зенитчицы меня к себе взяли. Я видала, как они наводят на самолет орудия, меня везде пускали, и меня поражало, что наводят вверх, а смотрят вниз, на таблицы. Девушки молодые, лет 18-20, не подростки уже. Кормили хорошо, перловка и консервы, утром - кусок хлеба и чай, я оттуда приехала, и мне казалось, что я за эти восемь дней даже поправилась. Чем я занималась? Ходила по землянкам,  у девочек в землянках можно было встать в рост, а у мужиков были низкие землянки, там зайти можно было только полусогнувшись и сразу сесть на нары, на них ельник постелен. В каждой землянке было человек 10-15. Они же тоже ( что тоже?) вахтовым методом - кто-то постоянно возле орудия, остальные отдыхают, по тревоге общий подъем. Из-за таких тревог мы никак не могли уехать - бомбили любую движущуюся цель. Тогда как раз артиллерия наша здорово действовала, началась подготовка к прорыву блокады. Финляндия попритихла тогда, они дошли до своих старых границ и остановились, единственное, что осталось с их стороны - это линия Маннергейма.

- Расскажите, как город приходил в себя после прорыва и снятия блокады.

- Просто работали. Работали все, кто мог. Был приказ по восстановлению города. Но возвращение памятников и освобождение их от маскировки было осуществлено гораздо позднее. Тогда стали занавешивать разбомбленные дома камуфляжем, чтобы создать вид города, прикрыть развалины, руины. В 9 лет ты уже взрослый человек, работаешь или учишься, так что все работали,  кроме больных.

- Насколько улучшилось снабжение города после снятия блокады?

- Карточки никуда не делись, еще и после войны были. Но такого, как в первую блокадную зиму, когда давали 12,5 грамм пшена на декаду - такого уже не было давно. Давали еще чечевицу из военных запасов.

 - Расскажите, пожалуйста, о 9 мая 45 года, как вы встретили окончание войны.

- 9 мая 45 года на Дворцовой площади было стихийно организовано празднование, концерты, выступали гармонисты. Люди пели, читали стихи, радовались и никаких пьянок, драк, ничего такого, не то, что теперь.
 

                               Материал подготовила Кафарова Регина, юридический факультет