Главная
  Новости
  Интервью, эссе, воспоминания
  Каменная летопись войны
  Участники проекта
  Наши ветераны
  Ссылки
  Памятка участника
  О проекте
  О нас
Интервью, эссе, воспоминания (2010 год) > Университеты > Из воспоминаний Кочина Павла Ивановича

Мой дедушка, Павел Иванович, – один из тех, кого называют детьми войны. Они не сражались за свободу Родины с оружием в руках, но сполна хлебнули горя военного времени. Когда я была маленькой, он много времени проводил со мной: мы гуляли по городу, катались на санках, ходили на дачу. Дедушка знает много интересных историй: в своё время он был капитаном корабля – ловил рыбу в Каспийском море – и писал заметки в газеты, – поэтому ему всегда было, что рассказать по дороге своей маленькой, но очень любознательной внучке. Раньше любила слушать рассказы о природе, о животных. Выросла. Теперь хочется слушать рассказы о его военном детстве. 

И вот, как и десять лет назад, мы идём по знакомому маршруту. Я внимательно слушаю деда и ясно представляю себе картинки из детской памяти: проводы отца на фронт, взрывы на Волге, тучи самолётов… А природа расцветает, поют птицы, солнышко греет уже по-летнему, словом, весна наступает. И даже не верится, что когда-то в это же время недалеко отсюда могли идти ожесточённые бои.
***
 «Мне было пять лет, когда началась Великая Отечественная война. Место, где я родился и жил – хутор Громов (так на конвертах писали). Хутор Громов, Капустиноярский район, село Пологое займище. Вот какой адрес был правильный, порядок такой был. Почтового отделения не было, оно было в Пологом займище. Как несут в дом письма, так и нам на хутор несли. 70 дворов было. Ни номеров, ни улиц. Улицы были, но названий не было. Хутор Громов находился примерно в 150-ти километрах ниже Волгограда и тянулся вдоль речки длиной приблизительно километров 20-25, называемой Затон. Речка эта была рукавом Волги, который брал начало около нашего хутора, а в районе Чёрного яра опять впадал в Волгу.
Надежда Лукьяновна, бабушка моя, самая старшая была в семье, затем отец Иван Фёдорович, мать Прасковья Яковлевна, потом старший брат Пётр, я и младшая сестра Мария. Это была наша семья на начало войны. Родители работали в колхозе «Большевик». Рыбацкий колхоз был. Отец рыбаком был, мать разную работу выполняла: на покосе, на пойме работала, дояркой была, сажала, ухаживала за овощами, но рыбу, конечно, она не ловила. В войну мамы дома по 3-4 дня не бывало. Бабушка управлялась по хозяйству, с детьми сидела, мы же маленькие были. Мне 5, сестре 3 года. Старший брат, правда, он постарше был, ему уже 13 было, когда война началась. Сестра маленькая была, про неё нечего рассказать, а вот брат, он в 42-ом году уже как бы заменил отца, в рыбаки пошёл, рыбу ловить. Он целыми месяцами не бывал дома, их завезут куда-нибудь на месяц-полтора, стуками на этом стане, сетки, невода. Отца взяли в 41-ом году осенью. Война только началась, он и воевал-то мало, а в 42-ом году уже писем от него не стало, и куда он делся неизвестно. Погиб смертью храбрых где-то под Ростовом – там его в последний раз видели.

Рассказов взрослых о событиях тех лет я не помню. Может, они и были, но не остались в памяти. К тому же, мы жили в информационном вакууме. Газет-журналов не было, радио и в помине.  Что-то рассказывали, когда кто-то куда-то поедет, на рынок, например. Прочтёт где-то и расскажет.  Магазин у нас был, да продавать там нечего было, вот и ездили за всем на рынок в Капустин яр или во Владимировку. Вот два места. В Капустин яр только на подводах: на телегах летом, зимой на санях, запрягали или лошадьми, или быками, больше быками. Во Владимировку ездили по Затону на лодке, особенно в весеннее половодье: пути по суше не было. А когда вода разливалась, по Затону было не обязательно ездить, куда хочешь, туда и едешь: хочешь вперёд, хочешь назад, хочешь в сторону плывёшь, только бы по воде. Это же Волго-Ахтубинская пойма, это сейчас она не заливается, а тогда она заливалась от и до, и только на лодке и можно было добраться. 

Изба наша состояла из двух комнат, горница и кухня или прихожая, так сказать, крытая соломой. И там же бабушкина кровать стояла. Она спала на ней. А я с бабушкой спал. Когда и сестра спала, вместе, втроём на одной кровати. Когда овцы, корова котиться начинали, под кроватью устраивали загон, и телка, и ягнят туда прятали, чтоб не помёрзли. Зимы суровые были, снежные.

Продуктов не хватало, всё держалось на своём хозяйстве. Вот и сажали свеклу, тыкву, картошку – это основные продукты были, которые на зиму готовились. Кто умный, вытягивали и больше, но обычно одна корова была, как 2 коровы – это уже зажиточные, облагались налогом.  Нормы были: корову только одну можно держать, овец – пять-шесть, свинью – одну, иногда и две, но две – это уже надо прятать было. Тогда не разрешали держать сколько угодно скотины.

У нас и корова была, и овцы, и свиньи, и куры.  А без этого никак нельзя. Тогда зарплаты в колхозах не было, в лучшем случае на трудодни давали сено. Животных нечем было кормить. Так они пасутся сами, когда и дадут что-нибудь, прогорклую муку замешают с песком, тыкву, свеклу, картофельные очистки. Садили пшено, потом курам понемногу мешали. А так выпускали на улицу, как только снег растает, и пусть они сами ищут себе.

Картошка, борщ, тыква, свекла – вот основная еда была. Летом ещё молочко, а зимой иногда и мясцо. Но не много – всё на базар шло, так, себе ножку отрежем. Выручал старший брат. Ему за работу пайки какие-то давали, кроме рыбки, вот этим и жили.

Одежды толком не было. Как тепло, так голопузыми бегали, только в штанах, как-нибудь подлатаешь их, и милое дело. В школу когда пошёл, мать купила на базаре рубашку, кое-как её перешила, в этом и ходил. Зимой на ноги валенки одевали. Валяли из овечьей шерсти. Летом всё больше раззумши или в опорках – валенки старые обрезали. Самая хорошая обувь была – это галоши, но в них редко кто ходил. Если галоши купит, да Боже мой, это сколько радости было, «Эх, – говорили, – в галошах ходит!»

На хуторе у нас была четырёхлетняя школа, в 43-м году я пошёл в школу в первый класс. Первым учителем был Бабенко Игнат Львович, серьезный такой дяденька был. Он первый и второй класс учил, а, значит, учительница ещё была, она третий и чётвёртый классы вела.
Не хватало всего. В школу пошёл – а писать не на чём. Ну, нет бумаги. Мать поедет на рынок, там где-нибудь наберёт газет, вот на них и писал: на полях, между строк. А чернил не было, не с чем было разводить. Вот если карандаш найдешь где-нибудь химический – вот это богатство было. Отломишь от стержня кусочек, разведёшь, а остаток спрячешь. А так больше сажей из трубы. Ручки были, но перьев не было. Перья берегли. Рисовали простым карандашом, если у кого красный или зелёный был – великое богатство было. Ни тетрадей, ни учебников не было. Класс 20-30 человек, а учебника всего два. Вот сидит ряд 10 человек, друг другу передаём. Так учились.

Но учёба – это было второе дело, первое – помогать по хозяйству. Почистить базы, покормить скотину, летом пасти гнать. Помощь по дому, по хозяйству основная задача была. Школа школой, а первое – принести дров, воды. Мы с бабушкой, как снег выпадал, так в лес за дровами, на себе их таскали. Можно было в колхозе подводы попросить, но могли и не дать, поэтому сами. И уж тем более не до игр было.
***
Начало войны никак не отпечаталось в моей памяти. Началась она для меня, когда узнал о том, что провожали отца на войну (так тогда говорили). Провожали осенью его, уже холодно было, где-то октябрь месяц. Отъехали с хутора полкилометра, меня поставили на телегу. Как сейчас помню, отец держится за меня. И я рассказывал стихи, потому что знал их много. Все вокруг плакали, но мне это было не совсем понятно, ведь я так хорошо и с выражением рассказывал. Потом пел песню:

По долинам и по взгорьям
Шла дивизия вперед,
Чтобы с боем взять Приморье -
Белой армии оплот.
Наливалися знамена
Кумачом последних ран,
Шли лихие эскадроны
Приамурских партизан.
Этих дней не смолкнет слава,
Не померкнет никогда,
Партизанские отряды
Занимали города.

Затем мама уехала провожать отца во Владимировку (Ахтубинск сейчас), а мы с сестрой, братом и бабушкой остались дома.

А вот середина лета и осень 1942 года запомнились мне более полно, потому что на год стал старше, и происходящее вокруг было необычным. Уже мы её почувствовали, эту войну. Самолёты немецкие начали летать над Волгой. Самолёты прилетали из Сталинграда и бомбили возле села Пологое займище в районе железной дороги, которая в то время строилась от Сталинграда до села Владимировка. (Из нашего хутора  на её строительство с транспортом – в основном, телеги, запряжённые быками – отправлялись юноши и девушки, многим из них было по 14-15 лет). Затем, окончив бомбёжку, самолёты пролетали группами через наш хутор, иногда обстреливая его из пулемётов. Пугали нас, наверно. За действиями самолётов следили и взрослые, и дети. Если мы видели, что бомбят Покровку, которая находилась в 20-ти километрах от Громова, и если в стороне села были видны столбы огня и дыма, это означало, что всем нужно прятаться в погреб. Что мы и делали.   

Бомбили – это от нас далеко было, километрах в 20 наверно, но видно было. А вот  гибли суда на Волге, это уже близко, в 4-5 километрах. Это хорошо было слышно, видно. И вообще он издевался, немец, как хотел над этими судами, и мины забрасывал, и самолётами бомбил. Они вывозили эвакуированных людей, откуда не знаю, с тех территорий, которые занимала немецкая армия, со Сталинграда, видимо. Вот их вывозили на судах, а суда взрывались на минах и через нашу деревню, как только взрыв на Волге, везут раненых, убитых, дети, женщины, крик такой, шум стоит. Ночами, реже днём, по Затону в сторону Сталинграда проходили группами или по одиночке бронекатера (мы их так называли). Ходили по Волге очень часто бронекатера-тральщики – тралили мины. В нашем Затоне пароходы, суда, катера прятались. Речка узкая была, кривая сильно, заросшие деревьями берега имела, но судоходная. Там мин не было, самолёты немецкие не летали. Летали, но не бомбили. Не видели, не предполагали, что суда могут там прятаться, низко ведь почти не летали. А на Волге они долбали от души, что есть силы, очень много народу гибло.

В один из дней лета 1942 года около нашего двора появилось очень много странных людей – в основном женщины и дети. Многие были сильно испачканы мазутом, нефтью. На улице стоял сильный крик. Бабушка и мама в больших котлах кипятили воду, рвали одежду или куски белой ткани. Более подробно рассмотреть не удалось, потому что нас с сестрой посадили в хату и сказали не выходить. Позже взрослые рассказывали, что эти дети и женщины – эвакуировавшиеся из Сталинграда на пароходе по реке Волга воспитанники и работники детского дома. Пароход, на котором они плыли, подорвался на мине около нашего хутора.

Ещё один эпизод, буквально, врезался в мою память. В начале осени того же 42-го года по Затону под  вечер в сторону Сталинграда шёл пароход, сильно загруженный  солдатами. Вдруг один из солдат стал кричать, размахивать руками. Взрослые узнали этого солдата. Фамилия его была Попов. В это время в его доме лежала мёртвая жена, а под присмотром бабушки остались трое детей, младшему из которых было не больше года. Собравшиеся люди во дворе Поповой сильно плакали, буквально кричали в то время, когда проезжал пароход. Я не знаю, узнал Попов или нет, что жена его умерла, но помню, что взрослые ругались между собой: одни говорили, что Попову нужно сообщить о смерти его жены, а другие наоборот возражали.  

 Любимым нашим занятием в годы войны было ходить на речку Затон, за что меня часто ругала бабушка. По реке чего только не плыло: и снарядные ящики,  и бочки, особенно много было брёвен, досок. И люди плыли. Всё это было испачкано толстым слоем нефти. Нефть по реке плыла не только плёнкой, но и загустевшими комками. Подрывались ведь не только пассажирские суда, но и нефтеналивные баржи, по 3-4 их буксир цеплял и вёз. Мы эти бочки с порохом вылавливали, он какой-то длинный был, для «катюш», может быть. С речки его выдёргивали, и в костёр. И он горит так, и пошёл по земле, а иногда и выскакивал из костра. Однажды набрали где-то винтовочных патронов и тоже в костёр положили. Они как пошли бабахать. Вроде ставили так, чтобы вертикально выстрелил, а он свалился, чуть пузо мне не продрал. Глупые были.  А пароходы и военные катера продолжали идти в сторону Сталинграда, но редко пароходы и катера шли в сторону Астрахани.

 В начале осени в хуторе Громов появились солдаты и начали пилить деревья, выпилили середину большого холма в лесу. Строили огромный блиндаж, очень большую разрыли территорию, метров 70 в длину. Взрослые говорили, что это будет подземный госпиталь, штаб и баня, но всё это так и не достроили.

Недалеко от этого блиндажа  установили машины  и начали прессовать сено в тюки – так его перевозить было проще, меньше транспорта надо было. Для его подвоза, прессовки, погрузки и отправки в Сталинград для лошадей из кавалерии, для быков было мобилизовано много девушек из разных сёл. У нас в хате, примерно на площади 20 квадратных метров, проживала семья из 5 человек и определённые на постой 3 девушки. Они работали на прессовке сена. Одна на полу спала, а другие две по очереди на сундуке – работали посменно. Постоянно падали с него. 

Ещё осень 42-го года запомнилась перегоном больших табунов  лошадей  со стороны Астрахани в Сталинград. Особенно увеличились перегоны с установкой льда. Теперь только можно сообразить, почему лошадей в таком количестве гнали по Волго-Ахтубинской пойме, а тогда было не понятно.

 В ноябре месяце 1942 года нас, маленьких детей, поражала такая картина: под вечер, примерно, где проходит река Ахтуба, в 10-ти км от нашего хутора, со стороны села Владимировка в сторону Сталинграда беспрерывно летели наши самолёты. Это поражало, потому что их было очень много. Катаясь на санках с горки, мы, дети, пытались их считать, кто насчитает больше. Понятно, что это мероприятие не было бесконфликтным, но какое это имело значение в сравнении с тем, что это, наконец, наши самолёты и их так много. Ещё более яркие впечатления остались от февраля 43-го года. Тогда 3 или 4 дня подряд в сумерках вдоль Ахтубы летели и летели те же наши самолёты. Мы их пытались считать, насчитывали по 30, по 40, а кто-то и по 50. Хвастались друг другу, кто сколько насчитал, приходили домой – рассказывали. Уже становилось темно, а они всё летели, мы уже не могли их считать, но слышали гул.

 По прошествии какого-то времени я стал замечать, что бабушка необычно долго стоит на коленях и молится на иконы. Мне эту длительность молитвы она объясняла тем, что немцев от Сталинграда отогнали». 

Сведения о рассказчике:
Кочин Павел Иванович. Родился в 1936 года 14 июля.
Во время войны жил на хуторе Громов (Астраханская область).
Мать – Кочина Прасковья Яковлевна
Отец – Кочин Иван Фёдорович

Людмила Кочина (АГУ, исторический факультет, I курс)